Неточные совпадения
Папа читал что-то и на
вопрос мой: «Бывают ли синие зайцы?», не
поднимая головы, отвечал: «Бывают, мой друг, бывают».
— Не могу сказать, чтоб я был вполне доволен им, —
поднимая брови и открывая глаза, сказал Алексей Александрович. — И Ситников не доволен им. (Ситников был педагог, которому было поручено светское воспитание Сережи.) Как я говорил вам, есть в нем какая-то холодность к тем самым главным
вопросам, которые должны трогать душу всякого человека и всякого ребенка, — начал излагать свои мысли Алексей Александрович, по единственному, кроме службы, интересовавшему его
вопросу — воспитанию сына.
Народ, доктор и фельдшер, офицеры его полка, бежали к нему. К своему несчастию, он чувствовал, что был цел и невредим. Лошадь сломала себе спину, и решено было ее пристрелить. Вронский не мог отвечать на
вопросы, не мог говорить ни с кем. Он повернулся и, не
подняв соскочившей с головы фуражки, пошел прочь от гипподрома, сам не зная куда. Он чувствовал себя несчастным. В первый раз в жизни он испытал самое тяжелое несчастие, несчастие неисправимое и такое, в котором виною сам.
— Это
вопрос глубочайшего, общечеловеческого значения, — начинал он высоким, но несколько усталым и тусклым голосом; писатель Катин, предупреждающе
подняв руку и брови, тоже осматривал присутствующих взглядом, который красноречиво командовал...
О себе он наговорил чепухи, а на
вопрос о революции строго ответил, что об этом не говорят с женщиной в постели, и ему показалось, что ответ этот еще выше
поднял его в глазах Бланш.
В нежную минуту он решился наконец спросить ее о Дронове; он понимал, что обязан спросить об этом, хотя и чувствовал, что чем дальше, тем более
вопрос этот теряет свою обязательность и значение. В этом скрывалось нечто смущавшее его, нечистоплотное. Когда он спросил, Рита удивленно
подняла брови...
Климу послышалось, что
вопрос звучит иронически. Из вежливости он не хотел расходиться с москвичом в его оценке старого города, но, прежде чем собрался утешить дядю Хрисанфа, Диомидов, не
поднимая головы, сказал уверенно и громко...
Макаров легко
поднял друга на ноги и увел его, а дьякон, на
вопрос Клима: что же сделал Васька Калужанин с неразменным рублем? — задумчиво рассказал...
Быстроглазые тагалки, занятые чем-нибудь в хижинах или около, вдруг
поднимают на проезжих глаза и непременно что-нибудь высказывают ими: или
вопрос, или насмешку, или другое, но во всяком случае красноречиво.
Тут, конечно, прямо представляется, что в решении молодого человека идти ночью, почти в одиннадцать часов, в дом к совершенно незнакомой ему светской барыне,
поднять ее, может быть, с постели, с тем чтобы задать ей удивительный по своей обстановке
вопрос, заключалось, может быть, гораздо еще больше шансов произвести скандал, чем идти к Федору Павловичу.
Дело было ясно, но товарищ прокурора, так же, как и вчера,
поднимая плечи, делал тонкие
вопросы, долженствовавшие уловить хитрого преступника.
Но смерть матери, наследство и необходимость распоряжения своим имуществом, т. е. землею, опять
подняли для него
вопрос об его отношении к земельной собственности.
Топоров
поднял голову и улыбнулся, как будто
вопрос Нехлюдова доставлял ему удовольствие.
Что-то было такое необыкновенное в выражении лица и страшное и жалкое в значении сказанных ею слов, в этой улыбке и в том быстром взгляде, которым она окинула при этом залу, что председатель потупился, и в зале на минуту установилась совершенная тишина. Тишина была прервана чьим-то смехом из публики. Кто-то зашикал. Председатель
поднял голову и продолжал
вопросы...
«А что было мне делать?» — заключил он
вопросом и мало-помалу
поднимал голову, выпрямлялся, морщины разглаживались, лицо становилось покойнее.
Сам Савелий отвез ее и по возвращении, на
вопросы обступившей его дворни, хотел что-то сказать, но только поглядел на всех,
поднял выше обыкновенного кожу на лбу, сделав складку в палец толщиной, потом плюнул, повернулся спиной и шагнул за порог своей клетушки.
Я всегда боялся отца, а теперь тем более. Теперь я носил в себе целый мир смутных
вопросов и ощущений. Мог ли он понять меня? Мог ли я в чем-либо признаться ему, не изменяя своим друзьям? Я дрожал при мысли, что он узнает когда-либо о моем знакомстве с «дурным обществом», но изменить этому обществу, изменить Валеку и Марусе я был не в состоянии. К тому же здесь было тоже нечто вроде «принципа»: если б я изменил им, нарушив данное слово, то не мог бы при встрече
поднять на них глаз от стыда.
Надобно
вопрос демократический и социальный
поднять на высоту предприятия европейской лиги.
Погруженный в свои мысли, Чечевицын ничего не ответил на этот
вопрос, а только сильно надул щеки и сделал такой вздох, как будто ему было очень жарко. Он еще раз
поднял глаза на Катю и сказал...
Никто не соглашался со мной вполне, хотя некоторые находили, что я
поднял интересный
вопрос.
Но богословствование Хомякова имело свои границы, многих
вопросов, которые потом
поднимала русская религиозно-философская мысль, он не затрагивает, например, проблему космологическую.
Мы шли берегом моря и разговаривали о том, как могло случиться, что Хей-ба-тоу пропал без вести. Этот
вопрос мы
поднимали уже сотый раз и всегда приходили к одному и тому же выводу: надо шить обувь и возвращаться к староверам на Амагу.
— Именно? — повторила Надежда Васильевна
вопрос Лоскутова. — А это вот что значит: что бы Привалов ни сделал, отец всегда простит ему все, и не только простит, но последнюю рубашку с себя снимет, чтобы
поднять его. Это слепая привязанность к фамилии, какое-то благоговение перед именем… Логика здесь бессильна, а человек поступает так, а не иначе потому, что так нужно. Дети так же делают…
Зося
подняла на него свои чудные глаза, очевидно, не понимая
вопроса, а затем слабо улыбнулась и движением руки указала Лоскутову место рядом с собой.
Англичанка на этот немой
вопрос поднимала свои сухие плечи и рыжие брови, а потом кивала головой с грацией фарфоровой куклы, что в переводе значило: мужик.
Хотел доискаться всемирной истины, действительно спасительной веры, обращался с
вопросами к духовным, но они либо не понимали
вопросов его, либо советовали ему не мудрствовать, а, положась на волю Божью, ходить усердно в церковь, чаще заказывать молебны да
поднимать на дом иконы.
— Запомню, Вениамин Васильевич, — ответил я с волнением и затем, по внезапному побуждению,
поднял на него глаза, но не решился высказать вставший в уме
вопрос. Он, вероятно, понял, потянулся в кресле и быстро встал на ноги.
Говорили, что протоиерей — обруситель возбудил уже
вопрос о снятии богородицы — католички… Теперь опальная статуя, освещенная утренними лучами, реяла над шумной и пестрой бестолочью базара. Было в ней что-то такое, отчего я сразу остановился, а через минуту стоял на коленях, без шапки, и крестился,
подняв глаза на мадонну.
— Только все-таки «за что ты его полюбила — вот
вопрос!» — подхватила, вдруг усмехнувшись шаловливо, как прежде, Лиза и ужасно похоже на меня произнесла «вот
вопрос!». И при этом, совершенно как я делаю при этой фразе,
подняла указательный палец перед глазами. Мы расцеловались, но, когда она вышла, у меня опять защемило сердце.
Параша, смеясь, отвечала мне
вопросом: «Да зачем же ему падать?» Но у меня было готово неопровержимое доказательство: я возразил, что «сам видел, как один раз отец упал, а маменька его
подняла и ему помогла встать».
Его верный друг Андрей Павлович зорко следил за ним и один умел втянуть его в оживленную беседу по отвлеченным
вопросам и осторожно, не давая ему заметить этого,
поднимал упавший в нем дух.
— Нет, я не думаю, мы с ней
поднимали этот
вопрос и она, как я успел убедиться, далека от религиозной нетерпимости.
На
вопрос: для чего было сделано столько убийств, скандалов и мерзостей? — он с горячею торопливостью ответил, что «для систематического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и изо всего сделать кашу и расшатавшееся таким образом общество, болезненное и раскисшее, циническое и неверующее, но с бесконечною жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения, — вдруг взять в свои руки,
подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятерок, тем временем действовавших, вербовавших и изыскивавших практически все приемы и все слабые места, за которые можно ухватиться».
Она ходила по комнате, садилась у окна, смотрела на улицу, снова ходила,
подняв бровь, вздрагивая, оглядываясь, и, без мысли, искала чего-то. Пила воду, не утоляя жажды, и не могла залить в груди жгучего тления тоски и обиды. День был перерублен, — в его начале было — содержание, а теперь все вытекло из него, перед нею простерлась унылая пустошь, и колыхался недоуменный
вопрос...
— Почему, Саша? — лукаво спросила Софья, вставая и подходя к ней.
Вопрос этот показался матери лишним и обидным для девушки, она вздохнула и,
подняв бровь, с упреком посмотрела на Софью.
И в негодовании вышел из комнаты. Они все очень переконфузились. Просили меня остаться и Бунину жалованья не назначили. Редактором Бунин пробыл всего, кажется, месяца два-три, и потом его сменил Телешов. Телешов покорно вел бунинскую линию. Однажды перед выходом очередного сборника Телешов вдруг
поднял в правлении
вопрос, в каком порядке печатать на обложке имена участников сборника. Я сказал...
Отношение хозяев к книге сразу
подняло ее в моих глазах на высоту важной и страшной тайны. То, что какие-то «читатели» взорвали где-то железную дорогу, желая кого-то убить, не заинтересовало меня, но я вспомнил
вопрос священника на исповеди, чтение гимназиста в подвале, слова Смурого о «правильных книгах» и вспомнил дедовы рассказы о чернокнижниках-фармазонах...
Герасим Сергеевич, оказывается, не пожелал даже выслушать его, не поинтересовался силою чувства к увлекшей его девушке, считая это чувство за одну из тех заурядных «любовных интриг» с танцоркой, с канатной плясуньей, в подробности которых взрослые сыновья, из уважения к родителям, не смеют посвящать их; родители смотрят на такие «интрижки», если знают о них стороной, как на «дань молодости», сквозь пальцы и не
поднимают о них
вопроса, как о несерьезных и скоропроходящих увлечениях.
Обладание ею не изменило его чувств, уже прошло года два, когда последний раз поднимался между ними
вопрос о браке и когда она почти резко отказала ему и даже просила не
поднимать его.
— Ну, а если бы там наконец решились в уровень с женским
вопросом поднять мужской
вопрос? — спросила Глафира.
Будто мы тем и виноваты, что мы родимся мужчинами, и за то женщины имеют привилегию на всеобщее послабление к нашим обидам, меж тем как мы даже
вопроса о себе
поднять не можем нигде, кроме духовных журналов, которых никто не читает…
По ее мнению, ему не оставалось ничего иного, как ехать с нею назад в Россию, а по его соображениям это было крайне рискованно, и хотя Глафира обнадеживала его, что ее брат Грегуар Акатов (которого знавал в старину и Висленев) теперь председатель чуть ли не полусотни самых невероятных комиссий и комитетов и ему не будет стоить особого труда
поднять в одном из этих серьезных учреждений интересующий Иосафа мужской
вопрос, а может быть даже нарядить для этого
вопроса особую комиссию, с выделением из нее особого комитета, но бедный Жозеф все мотал головой и твердил...
Подняв во время второго блюда на нее глаза, я был поражен до боли в сердце. Бедная девочка, отвечая на какой-то пустой
вопрос графа, делала усиленные глотательные движения: в ее горле накипали рыдания. Она не отрывала платка от своего рта и робко, как испуганный зверек, поглядывала на нас: не замечаем ли мы, что ей хочется плакать?
На десять лет замолчала Дума, пока какой-тo смелый главный опять не
поднял этого Аполлонова
вопроса об открытии пролета для удобства проезда. И снова получился такой же строгий оклик, хотя командующий войсками был другой генерал — Бреверн де ля Гарди.
— Вам не интересно это? — вдруг услыхал Кожемякин тихий
вопрос, вздрогнул,
поднял голову и встретил серые, пытливо прищуренные глаза попадьи, наклонившейся к нему.
Этот
вопрос Пепки
поднял в моей памяти яркую картину нашего вчерашнего безобразия.
Но не из эгоизма поступаю я так: эгоисту было бы легче и спокойнее не
поднимать вовсе этого
вопроса. Да, требования мои тяжелы, и я не удивлюсь, если они тебя испугают. Тебе ненавистны люди, с которыми ты жить должна, ты тяготишься светом, но в силах ли ты бросить этот самый свет, растоптать венец, которым он тебя венчал, восстановить против себя общественное мнение, мнение тех ненавистных людей?
Молодая девушка сидела, опустив голову. При этом
вопросе она
подняла ее.
А неприятель-то — это дитя в середине их, и они победят его… но она останавливается перед церковью, бросается молча на колени,
поднимает задумчивый взгляд к небу; не укор Прометея, не надменность Титана в этом взгляде, совсем нет, а так, простой
вопрос: «За что же это?
Толстой с очевидною намеренностью совершенно изменяет смысл
вопроса. Тургенев говорит: «кто боится смерти, пусть
поднимет руку!» Смерти боится все падающее, больное, лишенное силы жизни. Толстой же отвечает: «да, и я не хочу умирать». Умирать не хочет все живое, здоровое и сильное.